КСЕНИЯ ОЛЬХОВА: СЕМЬЯ ЗНАЕТ МОЮ ИСТОРИЮ

06.05.2022
Актуально / КСЕНИЯ ОЛЬХОВА: СЕМЬЯ ЗНАЕТ МОЮ ИСТОРИЮ

В рамках акции «Моя история — память о Победе» публикуем интервью с Ксенией Максимовной Ольховой. Росполцентр передаёт Ксении Максимовне пожелания крепкого здоровья и поздравляет с наступающим праздником — Днём Победы!

Ксения Максимовна Ольхова, она же Кристина Зенкевич, родившаяся в Польше и прошедшая нацистские лагеря смерти во время Великой Отечественной войны, живет в Москве. В преддверии Дня Победы Росполцентр связался с Ксенией Максимовной, и она рассказала, как ее в детстве застала война, что пришлось пережить за те годы и как судьба привела ее в Россию, где она прожила большую часть жизни. 

Ксения Максимовна, расскажите, пожалуйста, как для Вас началась война

Мы с сестрой родились в Варшаве, где жили наши родители. В 1939 году папы уже не было, он умер, в конце августа мы с мамой поехали за город. Вернуться в Варшаву в ближайшее время мы уже не смогли. Начали летать фашистские самолеты, и по железной дороге фашисты везли военное снаряжение. Поэтому в Варшаву мы вернулись уже зимой, я перешла во второй класс школы.

Когда немцы оккупировали Варшаву, они очень жестоко себя вели. Каждый день проводили облавы – вешали на балконах людей, в основном, мужчин, партизан, и не разрешали снимать. Это страшно. Думаю, что отчасти Варшавское восстание было поднято потому, что фашисты себя очень жестоко вели, когда оккупировали Польшу.

Вы участвовали в Варшавском восстании?

Да. Мне тогда было уже четырнадцать лет, а сестре — пятнадцать. Никто не был предупрежден, что готовится Варшавское восстание. Во-первых, это было первое августа, стояла жара. А у нас тетя жила на Воле [район Варшавы]. Это сейчас в Варшаве Воля – это уже практически центр, а тогда это был конец Варшавы. Там были такие небольшие дома, у каждого — свой участок. Еще там было кладбище, очень красивое старинное кладбище, где была православная церковь, и рядом был костел. Там хоронили и православных, и католиков. И когда началось Варшавское восстание, были каникулы, мы были у тети, играли там во дворе. Мы играли в прятки. Мальчики нас искали. Мы, девочки, были в кустах, там было очень много сирени. И после полудня туда вдруг въехали на мотоциклах немецкие солдаты и стали расстреливать… Расстреляли всех этих детей. Тетя выбежала с маленьким мальчиком на руках. Она только крикнула нам: «Прячьтесь! Бегите, прячьтесь!» Мы были в кустах, нас не заметили, и мы убежали на кладбище. И это было только начало восстания. Мы спрятались в гробницу и сидели там. Некоторые люди побежали в храм, думали, что спасутся там, но расстреляли всех. Уже потом, после войны, когда я приезжала туда, там висела мемориальная доска: «Здесь погибло 50 тысяч варшавян».

Сколько Вам пришлось там просидеть?

Примерно два дня. Когда все стихло, мы вышли. Мы прибежали домой. Мама думала, что нас уже нет. Когда мы прибежали, уже строили баррикады. И мы стали помогать. А еще польские солдаты делали подкоп. Они рыли от наших ворот к дому напротив. Они уже готовились. Но дело в том, что никто не говорил, что будет Варшавское восстание. Потом пришел какой-то солдат: «Кто сможет помогать?» Носить гранаты и все такое. Конечно, мы сразу сказали, что мы будем, потому что мы видели, как фашисты вели себя в Варшаве. И мы были связными, смотрели, где немцы. Выйти на улицу было нельзя — они сразу расстреливали. Все стали рыть, делать подземные проходы между домами, чтобы пройти не по улице, а через дома. Начали в подвалах делать такие большие дыры, и вот через дыры выходили в другой подвал, и так можно было пройти всю улицу изнутри. Мы сидели в подвале. Варшавское восстание длилось два месяца. Первые дни нам давали бутылки с зажигательной смесью, и мы бросали их в танки. Потом, поскольку уже стали убивать молодежь, детей, нам запретили это делать. Они вытаскивали людей и гнали перед танками, чтобы им можно было проехать. Потом они уничтожали этих людей. Был голод. Никто ничего не запасал. Никто не знал, что будет восстание. Может, кто-то и знал, солдаты, наверное, готовились, но гражданскому населению ничего не объявляли. И мы не знали. Поэтому начался сильный голод. Во-вторых, не было воды. Выходить на улицу вообще было нельзя, потому что тут же всех расстреливали. Силы уже иссякали, потому что есть нечего было. У нас кошка была… Я помню, как мама ее сварила. Если, например, где-то там лошадь или собаку убили, люди выходили, хотели взять немножко, отрезать. И их тоже расстреливали.

Помню, я увидела танк. Огромный танк, он назывался «Берта».  По-польски он назывался «krowa» (корова), потому что, прежде чем стрелять из «Берты», они ее крутили, и при этом был звук, как будто мычала корова. И мы уже по звуку знали, что полетит снаряд. А снаряды были такие, что разрушали дом полностью. Потом, когда я уже была здесь, в России, я однажды ездила в музей танков под Москвой. И там я спросила: «Меня интересует большой танк, который назывался «Берта». Директор музея понял меня. И подвел меня к нему. Он был как дом! Дуло огромное. И вот этот огромный снаряд, а, может, он и не один был, попал в наш дом…

Вас ранило?

Когда я ходила на задание. Надо было идти на задание к немцам. Там было очень много раненых. Мы носили им бинты, воду. Нам давали воду, и мы не имели права сделать даже глоток. Ну, в общем, свои обязанности выполняли. Мы были связные. И когда я шла, бомба из «Берты» как раз попала в дом, он был разрушен, и меня присыпало. Когда меня откопали, я совершенно не могла встать на ноги. Видимо, я долго лежала под этими развалинами. Одна женщина лечила меня массажем, потом я ходила на костылях. 

Вокруг были раненые, многие умирали от голода. Начались болезни, потому что не было воды. Во дворах рыли ямы, чтобы добыть хоть какую-то воду, к Висле подойти не было возможности. Потом они стали бросать листовки… В первой листовке было написано: «Выходите, потому что мы будем вас всех убивать, и никто не выживет». И люди выходили. Потому что жара была сильная, дома все горят, голод. Было затишье, на час, когда ни поляки, ни немцы не стреляли, и люди выходили с платочками. Наша мама сказала: «Мы будем сидеть». И мы не выходили. Люди выходили, верили немцам, что там им дадут обещанную жизнь. Но когда я потом читала в газете о Нюрнбергском процессе, там было сказано, что приказ Гитлера и Гиммлера был следующий: «Варшаву во время Варшавского восстания сравнять с землей. Сдавшихся людей уничтожить, а живых — в концлагеря. Чтоб ни один человек не остался в живых». Первое время выходило много людей. Второй раз тоже много. На третий раз уже никого не было почти. 

Вы так и не вышли?

У нас не было сил уже даже идти воевать, честно говоря. Не с кем было воевать, уже Варшава была вся в руинах. Когда они бросили листовки в третий раз, там было написано: «Сдавайтесь!» Был конец сентября. «Сдавайтесь, потому что в этот раз налетят самолеты и разбомбят все руины. Даже если кто-то остался в подвалах, никто из вас не выживет». Мы с мамой решили: «Мы будем умирать в Варшаве. Не будем выходить». Мы не вышли. Мы стали болеть. У меня ноги плохо ходили, я могла ходить только на костылях. Мы даже спать не ложились, сидели на скамеечке с мамой, и в 6 утра налетели самолеты. И через несколько минут завязался бой наверху. Бомбы они не сбросили. По крайней мере, в центре Варшавы, где мы были. И когда они улетели, мы остались, сидели и ждали, что будет дальше. Мы жили в подвале два месяца. 

Что было потом?

А в октябре месяце, когда уже была капитуляция, и Бор-Коморовский (прим.-Тадеуш) приехал из Англии, немцы в первый раз зашли к нам в подвал и сказали всем выходить. Как мы были в платьицах, в обуви на босу ногу. У нас вообще ничего не было. Я шла со своими костылями. Они нас выгнали и тут же стали выжигать подвал, чтобы там никого не осталось. Потом нас присоединили к колонне и погнали… Мы были последними, потому что всех гнали со стороны других районов Варшавы, а мы жили в центре, в Средместье. 

По бокам стояли фашисты с собаками и всех нас гнали. Если кто падал или не мог идти, его тут же расстреливали. Таких было много, потому что было очень много стариков, женщины с детьми. 

Уже к вечеру пригнали в Прушкув. Мы увидели: Варшава вся горит. Нас поместили в большое помещение, там человек двести, если не больше, было. Нас не кормили и не выпускали. Сколько мы там были – даже не знаю. Когда мы в последний раз были в Варшаве, через пятьдесят лет, нас повезли в этот Прушкув. Я говорю: «Большая комната какая-то была, и вагон прямо заезжал в этот лагерь». А мне говорят: «Правильно, там лагерь был». И там прямо внутри были рельсы, и стоял вагон. Нас посадили в вагоны, тех, кто еще остался жив. Нас сначала сортировали. Прошло какое-то время, немцы стали выпускать по одному, кого-то направо, кого-то налево. Направо – тех, которые были более или менее пригодные, налево – больных, хромых, стариков, матерей с грудными детьми. Ну, вот таких вот, никчемных. Их поместили в другое помещение. Мама крикнула нам с сестрой: «Держитесь за руки, никогда не разлучайтесь!» И ее куда-то толкнули. Потом нас посадили в вагоны и повезли. Привезли нас из Прушкува в Освенцим. Некоторые мужчины в пути поднимали доски с пола и каким-то образом спускались. Я была на костылях, сестра тоже была очень слабая. Мы уже были все больные, никчемные. Вагон долго не открывали, потом построили нас, стали сортировать. Повели в какую-то комнату. Там стояли большие чаны, мы должны были раздеться, потому что немцы боялись тифа, поэтому они нас не раздевали, мы сами должны были раздеться. Нас всех остригли, обмазали какой-то жидкостью, и всех затолкали в зал, в душевую. Это была такая огромная душевая, туда можно было поместить человек двести-триста. Мы вышли. Там стояла вешалка, и надо было одеть какую-то одежду, по-видимому, тех людей, которые были уничтожены. После дезинфекции мы надевали эту одежду. А потом нас повели сначала в карантин, а потом в барак. Позднее я узнала, что в этом зале вместо воды они пускали «Циклон», газ. Потом нас повели в барак. Поскольку я не могла подниматься, я была на костылях, мне досталась нижняя койка. Они были трехъярусные. Там был земляной пол, было холодно. Там уже были какие-то люди.

Мы были нужны немцам, потому что у нас брали кровь. Когда в первый раз взяли, они проверяли, какая у кого кровь. Когда кровь плохая, значит, они не брали, а если более или менее… Нас  несколько раз водили на забор крови. Мы просовывали руки в такую дырку, и кто-то ее там брал. И, конечно, мы слабые были очень. До того были слабые, что не ели ничего. Еду нам приносили такие же узники. 

Как Вы покинули Освенцим?

Помню, когда над Освенцимом в первый раз появились самолеты. И фашисты уже начали уничтожать свои преступления. Они уничтожали крематории, в которых сжигали людей. Там еще много людей лежало в бараках, они их построили. Это называлось «марш смерти». Очень малое количество осталось в живых. Все они погибли. А нас опять посадили в вагоны. Мы были раздетые почти. А уже была зима, декабрь месяц, около 20 градусов мороза. Часто останавливались. По-видимому, они хотели где-то нас высадить. Люди стали умирать. В вагонах были щели. Люди стали складывать мертвых штабелями, чтобы закрыть щели. Живые грелись от мертвых, они защищали нас от сквозняка. Привезли нас, остановили, там уже стояли немцы с собаками. Потом через какое-то время наконец-то открыли двери, подставили доску. Кто мог – выходил, мы не могли. Зашли  узники из лагеря. Это уже была Германия, Гамбург. Они нас на руках выносили, на шее. Нас повезли в женский лагерь. Нас поместили туда, но так как мы были неходячие, мы даже не могли есть, потому что у нас была цинга, дистрофия, через какое-то время нас перевели в ревир — больницу для узников. И там уже были не трехъярусные койки, а деревянные кровати. Однажды пришел гестаповец, проверял. Кто не вставал, тех выносили на носилках и уничтожали. Некоторые женщины [польки] приходили из лагеря дежурить, они занимались уборкой, мыли полы, выносили отходы. Ухаживали. И они узнали, что здесь есть варшавянки, которые участвовали в Варшавском восстании. Мы там долго лежали, примерно месяца два-три. Нас не уничтожали, потому что, когда приходил гестаповец, мы вставали. Мне эти женщины сказали: «Если вы не будете вставать, вас на носилках вынесут. В любом случае надо встать». Я брала палку, у меня ноги не стояли, и якобы подметала. Мы говорили нормально, речь у нас была слабая, но была. Потом мне уже давали какие-то лекарства, делали уколы. То есть за все время, почти полгода, первый раз стали нас лечить в ревире. Зося ко мне подходила и кормила, я не могла есть совершенно, потому что я была очень слабая и больная. Она говорила мне: «Знаешь, Кристина, ты должна в любом случае выжить и рассказать все, что вы пережили. Люди должны знать». И вот сейчас я все рассказываю. Я прошла 62 учебных заведения города Москвы. Я хожу в институты, в академии, в кадетские корпуса. Зося сказала мне: «Дай клятву! Поклянись!» Я поклялась, что буду говорить. И я это выполняю. Ее уже нет в живых, потому что она была намного старше нас.

Помните освобождение из концлагеря? 

В апреле месяце, я не помню точно, когда это было, прибежали девочки и кричат: «Wolność!» («свобода» по-польски). Освобождали нас англичане. Конечно, они нас обработали, помыли, одели. Мы же раздетые были. А потом мы собрались все, люди начали группироваться по национальностям. Там были русские, немцы, французы, англичане. Там много было народа, в этих двух лагерях. Меньше было, конечно, там, где ревир. Люди шли по домам. Там примерно человек восемь-десять поляков собралось, с которыми мы шли. Они помогали, где-то несли. И мы добрались до Польши, до Варшавы. Но мамы не было, Варшава вся была разрушена, там не было ни одного дома. Мы это видели, еще когда нас вели в Прушкув, одни развалины. Мы ходили по Варшаве. Не только мы, там еще другие дети бегали, искали, что поесть. Наткнулись на солдат, которые ели. Они говорят: «Хотите есть?» Ну и дали они нам поесть, и потом мы уже знали, куда идти за едой. И приходили вот так каждый день.

Это были советские солдаты?

Мы не знали, мы же не знали русский язык. Там был какой-то военный, он немножко говорил на ломаном польском. Говорит: «Расскажите». Он и сам видел, что мы больные. Он сказал: «Мы вас отвезем туда, где вас будут лечить, и вы должны учиться. Вы же должны учиться, вы же не учитесь уже сколько лет». В общем, нас собрали, был вагон, уже обыкновенный, плацкартный. Пятнадцать вроде было детей, может, меньше. Написали нам фамилию и имя. У нас документов никаких не было. Но они приблизительно знали, что мы говорили, откуда мы. Привезли нас в Брест сначала, а потом в Бобруйск. Они стали высаживать в городах по два, по три человека. Нас высадили в Бобруйске. Мы не знали русский, но мы ничего не боялись уже, потому что столько мы настрадались. В четырнадцать лет я успела повоевать и в концлагерях побывать.

В Бобруйске мы нашли храм. Там был священник. И он понял, что мы нерусские. Он подошел к нам и говорит: «Все расскажите!» А нам еще эти польки сказали: «Знаете, вы не все говорите, что вы пережили! Пока. Придет время, и все расскажете». И он говорит: «Вы как будто бы на исповеди. Говорите все!». И я стала говорить по-польски, но он, по-видимому, понимал, потому что белорусский немного похож на польский. Он отвечал нам на белорусском языке. Он сказал: «Никогда не говорите, что с вами было. Пока не надо. Придет время, и все расскажете». 

Мы сказали этому священнику, что нам нужно в тепло. Вечно мы мерзли сильно, у меня были проблемы с ногами. В концлагере нас никто не одевал. Мы говорим: «Мы хотим, где тепло». Он говорит: «Тепло у нас на Кавказе». Ну так мы и поехали. Но уж это вторая часть жизни.

Как после войны сложилась Ваша жизнь? 

Повезли нас на Кавказ, в Краснодар. Там думали, куда нас определить. Мы уже переростки — детдом не по возрасту, русский язык плохо знаем. Нас определили в училище связи. Там мы учили русский язык. Когда мы его окончили, нас отправили дальше учиться. Они удивились, до чего мы учились хорошо. Там много было детей с хуторов, русских девочек. Из Ленинграда там были тоже. И они всегда удивлялись. Потому что мы знали, что у нас никого нет, вся наша жизнь зависит от нас самих, как мы свою жизнь построим… У нас же не было никого – ни мамы, ни папы, никаких родственников. Если бы мы на кого-то надеялись, ничего не получилось бы. Только на себя.

Потом Вы занялись музыкой, правильно?

Я окончила музыкальное училище в Москве. В Сочи я до этого окончила училище связи с отличием и проработала там три года, но я всегда была человеком искусства, хорошо рисовала и пела хорошо. Я очень хотела заняться музыкой. Поэтому пошла в музыкальное училище здесь, в Москве. Но я не знала ни одной ноты. Они поняли, что девочка — иностранка, говорят в комиссии: «А что Вы можете?» Я говорю: «Спеть могу». Мне дали какую-то песню, я спела. Говорят: «Голос у Вас редкий, грудное меццо-сопрано. Мы Вас зачислим на вокальное отделение. Потом Вы до зимы должны будете сдать ноты и все-все-все».

А семья у Вас сейчас большая?

Я живу со старшим сыном. Ему сейчас 68 лет. Мне 92 года. Внуки, правнуки уже есть. Семья большая — все они меня очень уважают, все любят, знают мою историю., кто-то больше, кто-то меньше. Знаете, сейчас я дома почти не сижу никогда. При «Доме Польском» мы с сестрой Людой (Людвикой) организовали хор «Баськи», уже лет двадцать я там занимаюсь.  Я считаю, что польский язык нужно учить с помощью пения. Пения польских песен.

Помните День Победы в 45-м?

Победу мы встречали в Бобруйске. Мы русский язык тогда еще не знали. Слышим с сестрой, что стреляют, кричат, плачут. Мы спрятались в каком-то подвале. Думаем: Господи, опять война. Какая-то бабушка идет и по-белорусски говорит: «Выходите! Война закончилась!» Мы не понимаем. Она поняла это – мы смотрим и не выходим. Она говорит: «Гитлер капут!» Мы вышли.

Вы бывали в Польше после войны?

Да. Мы ветераны войны. Уже после распада Советского Союза мы бывали в Варшаве. 55 лет прошло — Варшава изменилась полностью. Улицы остались, но построили другие дома. Единственное, что осталось, – то кладбище. Как было, так оно и есть, только там стало больше могил. Та гробница, которая нас спасла, потому что, если бы мы не были в гробнице, нас тоже расстреляли бы. Эта гробница нас спасла. Там какие-то князья были похоронены. Она там и сейчас есть.

 

Интервью подготовили Полина Поветкина и Анна Чернова. Фотографии — из архива К.М.Ольховой.